ГЛАВНЫЕ НОВОСТИ

Об электронной почте

Для автора, начинающего писать в интернетовских изданиях, главная неожиданность — письма читателей, которые он начинает получать на свой e-mail. И уж потом выясняется, что тема «письма читателей» — вполне ходовая в интернетовской журналистике. Я пока до нее не дозрел, хоть иногда отвечаю корреспондентам, а «материала» набралось достаточно. Разве что — коли затронул тему — упомяну два противоположных по знаку и общих по трогательности обращения.
Один читатель поздравил меня с днем рождения (я, прокомментировав празднование дня рождения Ельцина на НТВ, упомянул близкую к его дате дату аналогичного события в своей жизни), извинился, что поздравляет незнакомого человека, и, оправдываясь, пояснил, что до этого всего один раз позволил себе такое: «В декабре 1968 года отправил телеграмму А.И. Солженицыну по случаю его 50-летия». А другой, реагируя на текст о праздновании 23 февраля, назвал автора «антисемитом, мечтающим о православных погромах» и пригрозил уголовным делом «за разжигание вражды на национальной и религиозной почве» (основной посыл статьи был прямо противоположного свойства). И тут же пояснил, что «никогда православные не бесчестили себя погромами, поскольку «православные погромы» это миф из того же ряда, что и «холокост».

Однако письма читателей — одна из разновидностей эпистолярного жанра. А ведь электронная почта оказалась местом реанимации этого жанра во всех его формах: вполне традиционных и, казалось, отживших. У меня, например, все больше корреспондентов, с которыми я начал более-менее интенсивную частную переписку, хотя уже не помню, сколько лет назад последний раз писал письмо ручкой на бумаге.

Налицо парадокс: в космическом тотальном царстве его величества модема, которое, по многочисленным пророчествам, вот-вот поглотит все остальные по причине их несостоятельности, допотопности и дряхлости, возрождаются, казалось, давно отжившие свое жанры приватного эпистолярного общения, в том числе в классических «дореволюционных» формах. Они ведут себя вроде тварей, которые чудом уцелели на борту Ноева ковчега, а теперь, будто по благословению свыше, начинают бурно размножаться в послепотопной жизни, омытой очистительной волной виртуального.

Двадцатый век, казалось, только тем и занимался, что сводил на нет культуру общения вообще и письменную культуру приватного общения в частности. Один только список погубителей не прочтешь до середины: телеграф, радио, телефон, темп жизни, телевизор, утеря навыков и культуры общения, прагматизм, факс, компьютер… А в пространстве обитания русского языка борцов с доверительным почтовым обменом посланиями было даже больше, чем в других пространствах: добавим к списку общий страх выказывать свои чувства и высказывать мысли и институт перлюстрации, который превращал даже самую невинную переписку в род русской рулетки. Плюс пышно расцветшие жанры подметных писем и доносов, которые вполне успешно конкурировали с прочими даже по количественным параметрам.

Правда, традиция обмена письмами при советской власти не умерла (обмен поздравительными открытками и телеграммами не рассматриваем в силу его сугубой ритуальности). Но приобрела по большей части такой же формальный и ритуальный характер. Впрочем, советская жизнь многое в предшествовавшей культуре унаследовала именно таким образом. Этот выхолощенный способ наследования и назывался «взять все лучшее, созданное человечеством».

Помню, отец все детство и отрочество заставлял меня переписываться с его старшими сестрами, которые по стечению жизненных обстоятельств обитали на Cеверном Кавказе. То была часть воспитательного процесса, в котором тетя Мирра и тетя Соня сознательно участвовали: они с убийственной регулярностью интересовались моей учебой, а я должен был каждый раз удовлетворять их неиссякаемое любопытство и, со своей стороны, в обязательном порядке интересоваться их жизнью, в которой заведомо ничего не происходило. Каждый раз я уныло и обречено ждал, когда мои письма дойдут до Армавира и станицы Бесскорбная; ответы, неотвратимые, как промазавшие бумеранги, обрушатся на мою бедную голову вкупе с очередными вопросами все о том же, и снова садился за работу. Занятие было тем более удручающим, что, в отличие от моих корреспонденток, у меня иногда прорезалась тяга к литературному самовыражению, но она решительно пресекалась отцом.
Да нет, тети были хорошие, а старшая — тетя Мирра, которая была намного старше отца, — к тому же оказалась очень умным и интересным человеком (правда, я понял это позже и отчасти поздно, когда, уже повзрослев, успел незадолго до ее кончины навестить ее и задать несколько действительно интересовавших меня вопросов: о своих предках, о жизни до революции и в Гражданскую войну и т.п.). И папа был, что называется, кристальной души человек, но им всем ритуальный обмен скучными подробностями скучных жизней казался почему-то страшно важным, а другие возможности сообщаться почему-то не приходили в голову (впрочем, понятно, почему: см. выше). Да, еще отец проверял мои письма на грамотность, и найденные ошибки приходилось, преодолевая неловкость, исправлять прямо в письме: переписывать начисто возбранялось. По-видимому, кроме отражения в письмах процесса моего обучения в общеобразовательной и художественной школах, отцу таким образом хотелось отразить в них и воспитательный процесс как таковой.

В общем, он отбил у меня охоту к этому занятию, казалось, напрочь. Как и к хождению на лыжах, деланию по утрам зарядки и т.д. — в силу сходных методов «приучения». От регулярных тупых физических упражнений я таки радостно увильнул (как только смог) на всю оставшуюся жизнь, а к эпистолярным все же эпизодически обращался, только уже реализуя свои собственные представления об этом жанре: в основном в письмах к любимым женщинам. Но эти редкие всплески остались во все том же далеком советском прошлом. А если рулить обратно к Интернету и e-mail’у, то показателен пример общения со старшим сыном Даней, который десять лет назад уехал со своей мамой (одним из бывших моих адресатов) в Израиль. Попытки наладить с ним переписку традиционным способом довольно быстро закончились полным фиаско, хоть я и старался как можно дальше уйти от канонов своего детства. Принуждать «с той стороны» его было некому, а свою нерасположенность отвечать сын по телефону мотивировал занятостью и тем, что не о чем писать, так что со временем и по телефону стало не о чем говорить. Но с появлением у нас модемов наше общение к моей огромной радости возобновилось. И тут же оказалось более чем достаточно тем для обмена и обсуждения.

Честно говоря, не очень понятно, в чем разгадка привлекательности электронной почты. Вряд ли дело только в оперативности доставки. Тот же Данька пишет мне, когда находит щель в своих многочисленных и действительно важных занятиях, и периодичность получается примерно такая же, как в моей переписке с тетушками. Может, дело в эйфории, связанной с легкостью создания, доставки и потребления (не надо разбирать почерки) «печатного» слова. Или в кайфе от использования «последних достижений». Может, еще в чем, но некоторый эпистолярный энтузиазм и бум, безусловно, наблюдаются. Причем именно на этом поле. Скажем, факс с его еще большей оперативностью доставки и практически такой же доступностью не стал инструментом личного общения. Впрочем, бог с ним, с факсом: есть ведь еще электронные возможности знакомства и общения, включающие обмен не всегда своими фотографиями и биографиями и прочие элементы маскарада, розыгрыша или  заигрываний, в которых факс неконкурентоспособен, но которые также имеют «архаические» эпистолярные аналоги.

В общем, очевидно присутствие новых импульсов и энергий письменного общения: новой магии, новой свободы и нового обаяния, которые выполняют функцию «живой воды» по отношению к «старым» формам. И поскольку речь именно о реанимации, ренессансе, можно даже вынести за скобки «телеграфный» производственный стиль, или, напротив, расслабленный, имитирующий тусовочную устную речь, которые пока не провоцируют меня на ответную реакцию. Одна знакомая пытается навязать мне его, но я каждый раз из принципа отвечаю ей по телефону: коли охота «чесать языком», логично делать это «чисто конкретно в натуре».
Я-то как раз в последнее время с удивлением ловлю себя на желании предпочесть электронную форму общения телефону как наиболее адекватную, даже когда обращаешься к другому человеку, живущему в том же городе, или отвечаешь ему. Это те случаи, когда хочется быть аккуратным и одновременно подробным в своих артикуляциях, когда появляется желание сформулировать что-то конкретное, нащупать нюансы или, напротив, возникает тщета выразить невыразимое… Когда хочется проскочить между Сциллой выхолощенной светскости и Харибдой брутальности или запальчивости — что далеко не всегда удается в устном общении на «задевающие» темы; когда хочется эмоции обоих знаков удержать в рамках, при этом выразив их, и т.п.

Я сейчас скорее нарисовал желательную перспективу, чем отразил реальное положение вещей. Ну да у этого пространства большие перспективы. Одним словом, вопреки ходульным представлениям об угрозах нивелирования общения и окончательной смерти приватных, доверительных и теплых человеческих контактов под напором антигуманных, прозрачных и призрачных глобальных электронных технологий обмена информацией, в последние, похоже, встроены разнообразные возможности и ресурсы вызова их же виртуальному холоду. Диалектика получается, и выходит что-то вроде новой планеты, где зарождается своя собственная жизнь. И все начинается сначала. Другой вопрос, насколько будут востребованы эти ресурсы и возможности. Но это уже вопрос не к ним, а к нам.

Поделиться в соц. сетях

Оставить Ответ


Switch to mobile version

Warning: Module 'mongo' already loaded in Unknown on line 0